Суть, участие мирян, роль императора и уроки для современности
Юрий Владимирович Бычков Российская Империя  Царская Россия  Русская Православная Церковь  Бывший СССР  Проблемы церковной жизни  Русская цивилизация 
Собор — это не просто административное собрание епископов, а живое дыхание Церкви, в котором участвовала вся её полнота. История соборов показывает, как в разные эпохи менялся порядок участия иерархии, мирян и государственной власти в церковных делах. Но неизменным оставалось одно: истина устанавливается Духом Святым через всю Церковь, а решающее слово в вопросах веры принадлежит епископату как преемнику апостолов. Однако без участия мирян, без слышания голоса народа Божия, соборность теряет свою полноту и превращается в клерикальный бюрократизм.
Древняя Церковь: собор как собрание всей Церкви. В ранней Церкви соборы не были закрытыми совещаниями епископов. Апостольский Собор (ок. 51 г.) собрал «всю Церковь» (Деян. 15), и решение было принято не большинством голосов, а единодушно, исходя от апостолов и пресвитеров, но возвещено всей общине и ею принято. Послание Собора отправлялось от лица «апостолов, пресвитеров и братий» (Деян. 15:23). Это стало идеалом соборности, где истина открывается через согласие всей полноты Церкви, а не через механическое голосование.
В III веке святитель Киприан Карфагенский настаивал, чтобы ничто не делалось без совета пресвитеров и согласия мирян; римский клир также говорил о необходимости участия всех чинов Церкви. На последнем из Антиохийских соборов против Павла Самосатского, завершившемся в 269 г., главным обличителем ереси выступил пресвитер Малхион, начальник философского училища. На Эльвирском соборе (ок. 306 г.) вместе с 19 епископами участвовали 24 пресвитера, а также диаконы и миряне, имевшие право совещательного голоса, хотя решающий голос принадлежал только епископам.
То есть изначально собор мыслился как голос всей Церкви, а не только иерархии. Миряне и низший клир реально влияли на ход обсуждений, а их голос был нравственно обязателен для архиереев.
Византийская эпоха: император заменяет народное представительство. С IV века, когда Церковь вступила в союз с государством, ситуация меняется. Миряне как организованная сила перестают непосредственно участвовать в соборах. Их права и голос «сосредоточились в лице императора». Это не означало, что император был делегатом от мирян в современном понимании. Он выступал как носитель державной власти, действующий от имени всего христианского общества. Император созывал соборы, задавал повестку, подписывал их решения, обеспечивал исполнение. Он как бы олицетворял собой народ Божий в его земном, державном устроении, но не был уполномочен народом, а получал это право в силу своей имперской власти и покровительства Церкви.
Поэтому на Вселенских Соборах мы видим императора, но не видим выборных представителей от мирян. На Первом Вселенском Соборе (325 г.) епископы составляли лишь шестую часть от общего числа епископов тогдашней Церкви, но решали вопросы только они. На Сардикийском соборе (343 г.), по разным данным, участвовало около 170 (или до 376) епископов, но о широком участии мирян источники умалчивают. Императорская власть уже доминировала.
Блаженный Августин Иппонийский в сочинении «О пользе веры» (De utilitate credendi) прямо указывал, что Церковь осуждает еретичествующих иерархов «частью через авторитет соборов, частью судом народа». Это признание того, что голос народа — один из инструментов, через которые Церковь определяет и защищает истину. Кроме того, Августин учил, что святость таинств не зависит от личных качеств совершителя (против донатистов) — то есть Церковь не сводится к моральному уровню иерархии.
Окончательные решения по догматическим вопросам принимались только епископами. Император мог влиять на ход собора, но не подменял собой епископат. Так сложился принцип: на соборах могут присутствовать клирики и миряне, но решающий голос принадлежит только епископам.
К VI–VII векам соборы превратились в собрание епископов под контролем императора. Участие мирян, если и допускалось, было строго ограничено. Трулльский собор (691–692 гг.) состоял исключительно из епископов и касался дисциплинарных вопросов. Его 69-е правило даже запрещает мирянам входить в алтарь, что символизирует их отдаление от «святая святых» церковной жизни.
Русь: царь как отец народа и защитник веры. На Руси традиция участия народа в церковной жизни сохранялась дольше, чем в Византии. Стоглавый Собор (1551 г.) проходил с участием царя Ивана IV, бояр, дворян и военных. Царь выступал не как посторонний наблюдатель, а как отец, пекущийся о вере и благочестии своих детей. Он задавал вопросы, которые становились повесткой собора, но решения принимали архиереи.
Царь и бояре были представителями народа, его голосом перед епископатом, но не равноправными голосующими в догматических вопросах. Это была та же древняя модель: государь олицетворяет собой народ Божий, но истину хранят епископы.
Большой Московский Собор (1666–1667 гг.) также проходил с участием царя Алексея Михайловича и государственных чинов. При этом белое духовенство и миряне не участвовали: на первой стадии заседали только русские архиереи с архимандритами, на второй к ним присоединились восточные патриархи и греческие иерархи.
Синодальный период: соборов нет. С 1721 по 1917 год Поместные Соборы не созывались. Церковью управлял Святейший Синод — государственное учреждение. Вопрос об участии мирян оставался теоретическим. Симфония властей была искажена: Церковь стала ведомством в государстве.
1917–1918: возвращение мирян. Поместный Собор 1917–1918 годов стал исключением: из 564 делегатов 299 были мирянами, избранными через многоступенчатые выборы. Это была попытка вернуть древнюю практику. Однако решающий голос остался за епископами. В дальнейшем, в условиях гонений, преобладали Архиерейские Соборы, а Поместные стали редкостью.
Современная ситуация: Поместный Собор без императора и голос народа. С исчезновением православной монархии исчезла и та внешняя сила, которая исторически выступала от имени мирян, защищала чистоту веры и инициировала соборные обсуждения. В Византии и на Руси император или царь, будучи покровителем Церкви, брал на себя функцию «внешнего епископа»: он созывал соборы, обращал внимание епископата на возникающие ереси и искажения, обеспечивал исполнение соборных решений. Это не означало, что он обладал догматической властью, но его голос был мощным инструментом, помогавшим Церкви своевременно реагировать на вызовы.
Когда империя пала, эта функция не исчезла, но перешла к самой церковной полноте. Миряне и клир через своих представителей должны получить возможность доносить до епископата свои тревоги, предложения и свидетельства о проблемах, угрожающих чистоте веры. Именно это и произошло на Поместном Соборе 1917–1918 годов, где миряне составили большинство делегатов и активно участвовали в обсуждении, хотя решающий голос оставался за архиереями.
Однако в современной практике Русской Православной Церкви Поместный Собор созывается в основном лишь для избрания Патриарха. Текущие вопросы управления решаются Архиерейскими Соборами, в которых миряне не участвуют. Это создаёт опасный перекос: без императора, который строго следил за тем, чтобы соблюдалась чистота веры и было возрастание духовности в народе, и без регулярного созыва Поместного Собора голос народа Божия заглушается. Новые еретические идеи, искажения веры или пастырские проблемы не просто остаются без соборного обсуждения — они расцветают, потому что народ отстранён и нет Удерживающего.
Канонически решающий голос в догматических вопросах по-прежнему принадлежит епископату. Но это не отменяет обязанности епископов слышать голос Церкви. Поэтому епископат должен не бояться участия мирян, а напротив — искать его. Идеальная модель — это симфония Церкви и православного Царя.
А в нынешней ситуации, пока Господь не даровал нам Богопомазанника, все скопившиеся сложные вопросы необходимо решать на Поместном Соборе с участием клира и мирян, чьё мнение должно быть услышано, хотя окончательное решение остаётся за архиереями. Только так Церковь сможет сохранить полноту соборности, не скатываясь ни в клерикализм, ни в парламентскую демократию.
Симфония властей и необходимость православного Царя-Богопомазанника. История показывает: подлинная соборность неразрывно связана с симфонией — гармоничным соработничеством Церкви и православной государственной власти. Когда эта симфония была жива, православный Царь-Богопомазанник брал на себя попечение о внешнем мире Церкви, обеспечивал созыв соборов и защищал чистоту веры от ересей, не посягая на догматическую власть епископата. Церковь, в свою очередь, молилась за власть и освящала государственное строительство. Именно в такие периоды православное государство и Церковь благоденствовали и побеждали все вызовы.
Это не случайно. Царское служение — не просто политическая власть, а особый дар Божий, возлагаемый на помазанника. Царь отвечает перед Богом не только за порядок в государстве, но и за сохранение правой веры в народе. Его ответственность — не перед избирателями, а перед Самим Господом, Который вручил ему меч для защиты Церкви. Именно поэтому православная монархия есть нечто гораздо большее, чем форма правления: это служение, подобное служению библейских царей, помазанников Божиих.
При этом симфония не означает подчинения Церкви государству или наоборот. Это гармоничное соработничество двух самостоятельных властей, каждая из которых имеет свою сферу. Церковь отвечает за духовную жизнь, за богослужение, за спасение душ; царь — за внешний порядок, за защиту веры от врагов, за создание условий для церковной жизни. Ни цезарепапизм, ни папоцезаризм не соответствуют православному идеалу. Симфония — это союз, основанный на взаимном уважении и на общем служении Богу, а не на господстве одной стороны.
Епископы — тоже люди со своими недостатками и изъянами; они могут отступать, ошибаться, поддаваться искушениям. На то и был поставлен православный Государь как Удерживающий. Царь, как защитник веры, был голосом народа Божия и стражем церковных канонов.
Падение православной монархии привело к глубокому искажению соборного начала. Архиереи, оставшись без внешнего охранителя, не только не расширили участие клира и мирян в церковном управлении, но, напротив, замкнулись в своём кругу, сведя Поместный Собор к формальности. Голос народа Божия, который прежде был представлен через благочестивого государя — царя-батюшку, отца, выступающего от имени своих детей, — оказался практически исключён из церковного принятия решений.
Сегодня это проявляется наглядно. Внешне Церковь свободна, никто её не гонит, количество крещёных огромно. Но процент воцерковлённых мал, а немалая часть ревностных верующих, видя искажения и не находя канонического способа противостоять им, отделяется от Церкви, уходя в расколы или разочаровываясь. Страдает духовность, оскудевает вера, происходит уклонение от пути праведности. Отсюда и заигрывание с государством, экуменизм, всевозможные отступления.
При этом важно подчеркнуть: Церковь без Царя не теряет благодати. Она остаётся Телом Христовым, в ней совершаются таинства, действует Дух Святой. Но страдает её внешняя миссия, защита от ересей, соборная полнота жизни. Церковь продолжает существовать, но лишается того мощного союзника, который давал ей возможность в полной мере исполнять своё предназначение в истории.
Другой путь: соборность изнутри Церкви. История показывает, что симфония с православной государственной властью была одним из путей обеспечения соборности — но не единственным. В самые плодотворные периоды церковной жизни соборность рождалась не сверху, не по повелению императора, а изнутри — из живой евхаристической общины, в которой каждый член чувствовал себя ответственным за Церковь.
Именно такова была практика первых трёх веков, когда не было ни православного императора, ни державного покровителя — и тем не менее Церковь побеждала ереси, утверждала истину и росла.
Священномученик Киприан Карфагенский в III веке, задолго до Константина, описал этот механизм с предельной ясностью: «Ничто без епископа, ничто без совета пресвитеров и без согласия мирян» (Письмо 14, 3). Епископ — носитель решающего голоса, но он не действует в одиночку: вокруг него — пресвитеры, диаконы и народ, чьё согласие нравственно обязательно. Киприан подчёркивал, что избрание епископа должно происходить «с согласия народа» — потому что народ, а не государственная власть, есть естественный контекст церковного решения.
Римский клир в письме к Киприану выразил ту же мысль ещё определённее: «Всё, что делается, должно быть основано на согласии епископов, пресвитеров, диаконов, исповедников и твёрдых в вере мирян» (Письма 30, 3; 31, 6). Здесь нет императора — но есть полнота Церкви, в которой каждый чин несёт свою ответственность. И это работало: когда епископат уклонялся в ересь, народ оказывался хранителем веры.
Святитель Иларий Пиктавийский засвидетельствовал это на собственном опыте. В IV веке, когда большинство западных епископов приняли арианскую или полуарианскую формулу, простой народ продолжал исповедовать истинное Божество Христа. Иларий произнёс слова, которые должны быть услышаны и сегодня: «Уши народа более святы, нежели сердца священников» (Против Авксентия, 6). Народ, находясь «под руководством священников антихриста», не погиб — потому что его вера оказалась твёрже епископской. Это не оправдание бунта против иерархии, но напоминание: истина в Церкви устанавливается Духом Святым через всю полноту, а не только через административную верхушку.
Протопресвитер Николай Афанасьев, один из крупнейших православных богословов XX века, развил это понимание систематически. В его евхаристической экклезиологии соборность — не внешний институт, а свойство, внутренне присущее Церкви через Евхаристию. «Церковь там, где Христос, а Христос там, где двое или трое собраны во имя Его». Каждая местная община, возглавляемая епископом, есть кафолическая Церковь — не часть Церкви, а Церковь в полноте, потому что в каждой совершается полная Евхаристия. Епископ при этом — не административный начальник, а предстоятель евхаристического собрания, действующий «всегда всё и всегда вместе» с народом. Соборность у Афанасьева не зависит от формы государства — она рождается из таинства.
Священномученик Иларион (Троицкий), напротив, видел единство Церкви как органическое — по образу Святой Троицы. «На земле нет единства, с которым можно было бы сравнить единство церковное. Такое единство нашлось только на небе» — в жизни Отца, Сына и Святого Духа. Это единство создаётся не государственной симфонией, а «тесным природным единением со Христом в таинстве Евхаристии». Иларион был активным участником Поместного собора 1917–1918 годов — и видел именно в соборе, а не в монархии, путь к нормальной церковной жизни. Монархии уже не было, а соборность была восстановлена.
Архиепископ Василий (Кривошеин) предупреждал о другой опасности — подмене богословского содержания соборности социологическими теориями. Он указывал, что русский термин «соборность» часто используется «совершенно неверно» как синоним «кафоличности», и что «такие абстрактные понятия чужды православному преданию». Соборность — не философский принцип о соотношении частного и всеобщего, а живое действие Духа Святого в Церкви, которое нельзя подменить ни государственной программой, ни политической конструкцией.
Что это значит для сегодняшней ситуации? То, что соборность возможна и без монарха — если есть живая община. Проблема не в отсутствии царя, а в том, что община уничтожена или не создана. Приход в большинстве случаев остаётся территориальной единицей с храмом и штатом, а не евхаристическим собранием, где люди знают друг друга, совместно причащаются и несут ответственность друг за друга. Без такой общины голос народа не звучит — не потому, что народ пассивен, а потому, что ему негде звучать.
Если бы общины были живыми, соборность выросла бы из них естественно, как в первые три века — без императора. Епископ, поставленный над живой общиной, слышал бы её голос не потому, что его заставляет государь, а потому, что народ — его паства, которую он знает и перед которой отвечает перед Богом. Именно так было у Киприана: епископ избирался с согласия народа, и это согласие было не формальностью, а живой силой.
Поэтому предлагаемый путь — не альтернатива симфонии, а её внутреннее основание. Симфония с государством может обеспечить внешние условия, но не может создать внутреннее содержание соборности. А евхаристическая община может. Если Господь дарует православного царя — это станет внешней поддержкой. Но ждать этого, ничего не делая внутри Церкви, — значит уподобиться рабу, зарывшему талант в землю. Соборность начинается не с трона, а с чаши.
Однако следует честно признать: в современных условиях этот путь почти неосуществим без внешнего вмешательства Божия. Церковь свободна, не гонится, храмы открыты, монастыри действуют, миллионы людей считают себя православными. Но священноначалию, привыкшему к административной самостоятельности, не нужна сильная, глубоковоцерковленная община с правом голоса. Такая община неизбежно становится неудобной: она требует отчёта, обличает отступления, не позволяет замалчивать искажения. Поэтому идея возрождения соборности «снизу» в нынешних условиях чаще всего остаётся благочестивой теорией, которую практически невозможно реализовать одними человеческими усилиями.
Именно поэтому единственный реальный путь восстановления подлинной соборности — это приход православного Царя-Богопомазанника. Он, как внешний страж веры, сможет сломать сложившуюся клерикальную замкнутость и вернуть народу Божию его законное место в церковной жизни. Но приход Царя невозможен без восстановления мира с Богом — а это требует соборного покаяния. Пока мы не осознаем, что именно наши грехи лишили нас Богопомазанника, и не принесём покаяние всей Церковью, невозможно ожидать, что Господь вернёт нам этот дар. Поэтому первый шаг — не требование реформ, а покаяние и молитва.
Итог. В древности миряне активно участвовали в соборах; в Византии их заменил император; на Руси — царь; в новейшее время миряне снова получили право голоса, но решающее слово осталось за епископами. Смысл этого порядка — сохранить истину, вверенную Церкви Христом, и при этом не заглушить голос всей церковной полноты.
Необходимо также помнить: соборность и кафоличность — не синонимы. Кафоличность — онтологическое свойство Церкви, её полнота во Христе; соборность — способ выявления этой полноты через участие всех членов церковного тела. Подмена первого вторым ведёт к искажению экклезиологии и подмене действия Духа Святого человеческими институтами.
Святоотеческое основание для тезиса «Церковь — не только епископы» сильно и очевидно. Ключевые имена — священномученик Киприан Карфагенский, святитель Иларий Пиктавийский, блаженный Августин Иппонийский. Главные аргументы: (1) миряне участвовали в соборах и выборе епископов с первых веков; (2) народ оказывался хранителем веры, когда епископат уклонялся в ересь; (3) consensus fidelium — согласие верующих — признавалось критерием истины. Всё это необходимо помнить и сегодня.
После падения монархии функция защиты веры и выражения народных чаяний перешла к самой Церкви. Но без симфонии, без православного Царя-Богопомазанника, эта функция не может быть исполнена в полноте. Поэтому пренебрежение Поместным Собором, сведение его лишь к избранию Патриарха, не соответствует духу соборности. Пока Господь не даровал нам православного Царя, Церковь должна слышать голос народа Божия и через Поместный Собор исправлять все искажения, в том числе и то, что мы нарушили мир с Богом и лишились Богопомазанника.
Истинная соборность возможна лишь в симфонии с православным Царём. Об этом свидетельствует вся история Церкви: периоды расцвета и победы над ересями совпадали с временем, когда Богопомазанник стоял на страже веры. Лишившись этой опоры, Церковь продолжает жить, но соборная полнота её жизни ущербна.
Поэтому воздыхание о восстановлении православной монархии — это не ностальгия, а осознание того, что Господь даровал Церкви эту симфонию как средство для сохранения истины и спасения народа.
Юрий Владимирович Бычков, основатель Братства «За Русь Святую», Казань
Источник: ruskline.ru
