Кому он говорил и что имел в виду
Юрий Владимирович Бычков Российская Империя  Царская Россия  Бывший СССР  Революция 1917 года  Русская цивилизация 
От редакции: Мы приветствуем методологию автора – разбираться в контексте тех или иных свидетельств, это многое проясняет в понимании фактов и цитат, которые некритично были когда-то приняты и кочуют из текста в текст. Это азы нормального исторического исследования любой проблемы. Однако в тексте есть один сюжет, который представляется неаргументированным – вопрос о ритуальности цареубийства, но об этом в примечании в самом тексте. Гл. редактор РНЛ Анатолий Степанов
Постановка вопроса. В православно-монархической среде утвердилось прочное убеждение: святитель Иоанн Шанхайский — главный богословский авторитет, доказывающий, что весь русский народ несёт соборную вину в грехе цареубийства. Его проповедь «Кровь Его на нас», цитата «виноваты все в той или иной степени» и формула «Кровь Его на нас и на чадах наших» приводятся как прямое и окончательное подтверждение: народ виновен, потомки виновны, каяться нужно всем — в самом убийстве.
Но при внимательном чтении первоисточников вырисовывается иная картина. Святитель обращался не ко всему народу и не к потомкам. Он обращался к своим — к русской эмиграции, к тому поколению, которое жило в 1917 году и которое он знал лично. Его задача была не сформулировать догмат о соборной вине, а пробудить совесть у людей, которые, по его мнению, не раскаялись в собственных грехах — грехе измены, предательства, молчания. И именно потому, что он знал этих людей, видел их жизнь, видел их упорство — он говорил с силой, которая при вырывании из контекста звучит как обвинение всего народа.
И ещё одно важно понять сразу: святитель Иоанн не был против покаяния. Он призывал к нему. Но предмет покаяния он определял иначе: не убийство, а измена, предательство, молчание, нечувствие. Это снимает возможный упрёк: «Вы хотите отменить покаяние». Нет, мы хотим уточнить его предмет.
Разберём по этапам: кому он говорил, в чём винил, как менялась его позиция до и после войны, и почему Собор 1938 года не принял его формулировку.
Святитель эмиграции. Всё служение святителя Иоанна (Максимовича) — с пострига в Сербии в 1926 году до кончины в Сиэтле в 1966 году — прошло среди эмигрантов. Шанхай, Тубабао, Париж, Брюссель, Сан-Франциско — каждая точка его служения была центром русской эмиграции. Главный биограф святителя, протоиерей Пётр Перекрестов, настоятель кафедрального собора в Сан-Франциско, озаглавил свою книгу: «Владыка Иоанн — святитель Русского Зарубежья». Не «русского народа» — а Зарубежья.
Философ Николай Зёрнов, однокурсник Максимовича по Белградскому университету, охарактеризовал его как «святителя русского рассеяния». Иеромонах Серафим Роуз, духовное чадо святителя, описывал брюссельский Храм-Памятник, где произносилась ключевая проповедь, как «свечу от всего русского зарубежья».
Все обращения святителя в его проповедях и посланиях адресованы конкретным эмигрантским общинам: «православной шанхайской пастве», «возлюбленной пастве нашей в городе Урумчи и окрестностях Синьцзяна», «нашей возлюбленной сан-франсисской пастве», «западноевропейской и восточноазиатской пастве». Нигде — «русскому народу» в широком смысле.
Важно уточнить: эмиграция не была однородной. Среди эмигрантов были и те, кто участвовал в Феврале, и те, кто проклинал революцию, и те, кто не понимал, что произошло. Святитель обличал тех, кто не раскаялся, а не всех эмигрантов подряд. Это важно, чтобы не создать впечатления, будто он обличал всех эмигрантов как убийц.
Доклад 1938 года: адресат — эмиграция, грех — конкретного поколения. 9/22 августа 1938 года, в Сремских Карловцах, на Втором Всезарубежном Соборе РПЦЗ епископ Шанхайский Иоанн выступил с докладом. Полное название в отдельном белградском издании: «Духовное состояние русской эмиграции». В соборных актах — «О духовном состоянии Русского Народа в разсеянии сущего». Формула «в разсеянии сущего» — церковнославянский оборот, означающий «находящегося в рассеянии», то есть эмигрантов.
Доклад открывается фразой: «Последствием крушения Русского Государства явилось возникновение Зарубежной Руси. Более миллиона Русских принуждено было оставить Родину и разсеяться по всему лицу земного шара».
И далее — ключевой вопрос доклада: «Важен вопрос: что представляют в духовном отношении Русские за рубежом?». Не «русский народ вообще». Не «народ в СССР». Русские за рубежом — эмиграция.
Весь корпус доклада посвящён жизни эмигрантов: посещаемость храмов («аккуратно посещает храм около десятой части русского населения» — имеются в виду русские за рубежом), нравственное состояние эмигрантов (разрушение браков «среди нас», пьянство, наркомания, самоубийства в эмиграции), воспитание детей эмигрантов в иностранных школах, богатых эмигрантов, которые не помогают соотечественникам. Это не анализ духовного состояния крестьян в Рязанской губернии — это диагноз эмиграции.
И именно внутри этого диагноза — о грехе. Святитель описывает состояние паствы, указывая на то, как духовно они пали: «Значительная часть выехавших Русских за границу принадлежит к тому интеллигентному классу, который в последнее время жил идеями Запада. Принадлежа к числу чад Православной Церкви, исповедуя себя православными, люди того круга в своем миросозерцании значительно уклонились от Православия. Главным грехом людей того класса было, что они не свои убеждения и уклад жизни строили на учении Православной веры, а старались правила и учение Православной Церкви согласовать с своими привычками и желаниями».
Это — цвет нации, элита, оказавшаяся за рубежом. Интеллигенция, которая жила западными идеями, которая боролась с монархией, которая довела до крушения Империю — и которая теперь, в эмиграции, не раскаялась. Святитель обличает именно их: «Использовав для борьбы с монархией клевету на Царскую Семью, широко распространенную по всей России, а также охваченная жаждой власти, интеллигенция довела до крушения Императорскую Россию и подготовила путь для коммунистической власти».
«Общественные и военные вожди отказали в послушании и верности Царю ещё до Его отречения, вынудив последнее от Царя, не желавшего внутреннего кровопролития, а народ явно и шумно приветствовал совершившееся, нигде громко не выразив своего несогласия с ним».
И — фраза в настоящем времени, обращённая к тем, кто перед ним: «Многие активные участники революции продолжают и теперь утверждать, что тогда нельзя было поступить иначе. Не высказывая прямого осуждения февральской революции, восстания против Помазанника, русские люди продолжают участвовать в грехе».
«И теперь» — значит «среди вас, в 1938 году, в эмиграции». Он говорит: те, кто организовал Февраль — здесь, среди вас. Они не раскаялись. Они продолжают оправдывать то, что сделали. И те, кто их не осуждает — тоже участвуют в грехе.
Кульминационная, завершающая фраза доклада: «Наше Зарубежье имеет перед собой две дороги: или обратиться на путь покаяния и, измолив у Бога себе прощение, возродившись духовно, сделаться способным возродить и страдающую нашу Родину, или быть ему окончательно отверженным Богом и оставаться в изгнании, гонимым всеми, пока постепенно оно не выродится и не исчезнет с лица земли».
Ультиматум поставлен эмиграции. Не России. Не народу. Зарубежью: покаяться — или исчезнуть.
В чём именно он винил своё поколение. Святитель Иоанн не обвинял эмигрантов в самом убийстве как таковом. Он обвинял их в измене, предательстве, молчании и нечувствии — в том, что они, будучи элитой, цветом нации, не защитили помазанника.
Из «Слова перед панихидой» (Сербия, 1928): «Измена, предательство, нарушение присяги на верность Царю Михаилу Феодоровичу и его наследникам, пассивность и окаменение, нечувствие — вот из чего русский народ сплёл венок, которым увенчал своего Царя».
Из «Страстотерпец Николай II»: «А когда он увидел, что поставлен в невозможность совершать по совести свое Царское служение, то сложил с себя Царский венец, подобно св. князю Борису, не желая стать причиной раздоров и кровопролития на Руси».
«Ближайшие сотрудники, когда Государю нужна была нравственная поддержка, не дали ее и нарушили присягу. Одни — приняв участие в заговоре, другие — по слабости советуя отречение. Государь остался совсем один, а кругом "измена, подлость и трусость"».
Отречение — вынужденное. «Поставлен в невозможность». «Вынудив последнее». Государь не избрал жертву — её вынудили изменой.
До войны: вина конкретного поколения, а не потомков. Важно: ни в одном тексте до войны святитель Иоанн не упоминает потомков. Не говорит о «чадах». Не говорит о будущих поколениях. Не говорит о наследственной вине.
Вина — на тех, кто жил тогда, в 1917 году. Кто изменил, кто предал, кто молчал, кто ликовал. Конкретные люди, конкретное поколение, конкретные действия.
Формула «Кровь Его на нас и на чадах наших» (Мф. 27:25) — отсутствует в докладе 1938 года, в «Слове перед панихидой» 1928 года, в «Страстотерпце Николае II». Она появляется только в 1962 году — через 24 года после доклада.
Почему Собор не принял формулировку святителя — и что принял вместо неё. Доклад святителя Иоанна не был принят Собором как соборный документ.
Из протоколов прений. К.Н. Николаев (юрисконсульт Синода) возразил: «Нельзя, как это делает Епископ Иоанн, в убийстве Царской Семьи винить одну интеллигенцию. Повинен весь народ». Это возражение показательно: все услышали в докладе святителя именно то, что он и говорил — вину интеллигенции. Николаев не опровергает факт вины элиты, а, напротив, расширяет обвинение, вводя понятие «весь русский народ». Тем самым он, сам того не замечая, подтверждает: святитель Иоанн винил именно интеллигенцию, элиту, цвет нации — и именно это услышал Собор.
Митрополит Анастасий (Грибановский), председатель Собора: «Доклад имеет очень большие достоинства, но несомненно есть известная неполнота. Если издавать его, то он должен был бы удовлетворять всех, но этого нет».
Прот. Михаил Польский: «Надо говорить так, чтобы оказывать влияние. Для этого надо не обижать и не ввергать в уныние. Нужно проявить снисхождение и любовь».
Протопресвитер Пётр Беловидов: «Если печатать доклад, то надо отнестись к нему с большой осторожностью. Доклад мало документирован, в нём лишь общие штрихи».
Решение: доклад передан в комиссию для доработки.
Однако Собор не отверг тему покаяния. Он дал ей иную формулировку. В итоговом Послании Собора грех определён так: «Прежде всего вспомним тот грех, который, как тяжкое бремя, лежит на всем Русском народе, поскольку он является одним организмом… Грех тот есть измена Помазаннику Божию, коей запятнали себя творцы и вдохновители нашей революции».
Здесь — не укор Собору, а, напротив, правильное богословское понимание. Собор увидел то, что святитель Иоанн в своём адресном докладе подчеркнул лишь применительно к эмиграции: грех измены обету — соборный, а не личный. Обет 1613 года был дан всем народом. Его неисполнение — через молчание, через попустительство, через приветствие свержения — также лежит на всём народе как на соборной личности. Именно поэтому Собор формулирует: «поскольку он является одним организмом». Это не политическая подмена — это верное определение природы греха. Грех измены обету не зависит от отдельных людей — он лежит на всём народе, потому что обет был соборным, и его невозбранение, молчание народа, и есть форма соучастия в его нарушении.
Конкретное содержание греха — измена, совершённая творцами революции — ближе к позиции святителя Серафима (Соболева), который видел грех в бунтарстве против помазанника, а не в самом акте убийства. И это и есть соборный грех: не отдельные люди совершили убийство, а весь народ через молчание и попустительство допустил нарушение обета, что открыло дорогу к свержению и убийству. Виновны в этом не только те, кто имел непосредственное участие в заговоре, но и те, кто промолчал и не возбранил — потому что обязан был. Обет был соборный, и его охрана — соборная обязанность.
В этом — принципиальный момент. Святитель Иоанн, не понимая добровольности жертвы Государя, считал, что вина народа в том, что своим молчанием народ допустил смену власти, ниспадение монархии — и как следствие арест и расстрел Царя. Он перенёс вину молчания — вину в невозбранении измены обету — на вину в грехе цареубийства. Логика его такова: через молчание появилась возможность этого греха, и цареубийство стало следствием. Но соборный грех — это грех измены обету, а не грех убийства. Убийство — следствие измены, а не сам соборный грех.
Собор же, формулируя «измена Помазаннику», удержал правильную иерархию: соборный грех — измена обету, а убийство — его следствие, лежащее на совести конкретных исполнителей.
Примечательно, однако, что ни святитель Иоанн, ни Послание Собора не указали на вину Священноначалия — Синода и иерархов. Между тем именно Синод в 1917 году благословил присягу новой власти, именно Поместный Собор не выступил в защиту помазанника, именно иерархи имели голос и власть, но не использовали их. Формула катехизиса — «когда кто-либо мог бы избавить ближнего от смерти, но не избавляет» — применима к Синоду прямо: могли осудить свержение, могли предать анафеме революционеров, могли выпустить воззвание — и не сделали. Но об этом — молчание. И у святителя Иоанна, и у Послания Собора. Вина возложена на элиту (военных, общественных деятелей, интеллигенцию) и на «народ» — но не на иерархов Церкви.
Иерархия вины у святителя Иоанна. Святитель не слил всех в одну массу. У него есть чёткая иерархия: Первая категория — исполнители и организаторы. «Кто прямым мятежом, кто его подготовкой, кто изменой и предательством». Это элита: военные вожди, общественные деятели, интеллигенция, доведшая до крушения. Большинство из них — эмигранты.
Вторая категория — одобрившие. «Кто оправдыванием совершившегося или использованием его в выгоду себе». Те, кто не участвовал, но принял и воспользовался.
Третья категория — народ, не помешавший. «Народ явно и шумно приветствовал», «нигде громко не выразив своего несогласия», «допустивший унижение — арест и ссылку, оставив беззащитным». Не убил — не защитил. Не организовал — молчал.
И сам святитель подтверждает это различение прямо: «Все цареубийства в истории России были произведены кучкой людей, но не народом». «Одни убили, другие одобряли убийство и тем совершили не меньший грех, третьи не помешали».
Народ — в третьей категории. Участников самого убийства — единицы. Народ не участвовал ни в свержении, ни в убийстве. Но в чём именно состояло его молчание? Не в том, что он знал о свержении и промолчал. Официально везде было объявлено, что император Николай отрёкся. Церковь в лице Святейшего Синода объявила, что нужно присягнуть Временному благоверному правительству, которое теперь стало законной властью. Народ узнал о смене власти как о свершившемся факте — и принял его. О самом убийстве многие узнали не скоро — поэтому о молчании в связи с убийством речь вообще не идёт.
Молчание народа было в другом: узнав, что произошла смена монархии, народ не возмутился, не потребовал восстановления монархии из рода Романовых, не востребовал исполнения обета, данного Богу в 1613 году. Вот в чём прямая вина — не в участии в свержении, не в участии в убийстве, а в том, что, узнав о смене власти, народ промолчал и не потребовал восстановить монархию. Обет был соборный, и его охрана — соборная обязанность. Молчание при свержении помазанника — нарушение этой обязанности.
И именно через это молчание — как считал святитель Иоанн, не понимавший добровольности жертвы Государя — народ допустил ниспадение монархии, арест и расстрел Царя. Отвержение монархии, желание жить «по-западному», не ограничивая себя православной верой, молчаливое согласие со сменой власти — вот что открыло возможность убийства. Убийство стало следствием этого молчания и попустительства, и в этом смысле святитель говорит о вине всего народа — не как убийц, а как тех, кто своим молчанием сделал убийство возможным.
После войны: «чада» — но не вина в убийстве. В 1962 году, в брюссельском Храме-Памятнике, перед эмигрантской паствой, святитель Иоанн произнёс проповедь «Кровь Его на нас». Здесь впервые появляется формула: «"Кровь Его на нас и на чадах наших" (Мф. 27:25). Не только на современном поколении, но и на новом, поскольку оно будет воспитано в сочувствии к преступлениям и настроениям, приведшим к Цареубийству. Лишь полный духовный разрыв с ними, сознание их преступности и греховности и покаяние за себя и своих предков освободят Русь от лежащего на ней греха».
Впервые упомянуты потомки. Но как именно?
«Воспитано в сочувствии» — что это значит? Сочувствие преступлениям — это не прямое соучастие в убийстве. Ведь не русский народ убил тогда, а богоборцы. Сочувствие — это неосуждение тех поступков и того духа, которые привели к тому, что была сменена власть, монарх лишился престола, был арестован и новой властью убит. И всё это произошло из-за того, что народ не потребовал восстановить монархию — своим молчанием допустил перемену власти. Дух богоборчества, отвержение монархии, отвержение Бога как основы государственной жизни — народ захотел жить сам, как хочет, а не так, как Бог вёл его все эти столетия. Именно в этом духе, по мысли святителя, родители воспитали бы своих детей: не в прямой ненависти к Царю, а в сочувствии к революционным настроениям, в признании их нормальными, в неосуждении их. Дети, воспитанные в этом духе, не считали бы преступления своих родителей грехом — и тем самым продолжали бы нести их наследие.
«Полный духовный разрыв» — разрыв с чем? С духом богоборчества и отвержения монархии, который привёл к преступлению. Святитель призывает не просто формально отречься от убийства, а сознать преступность и греховность всего того настроя, всей той системы ценностей, которая сделала возможной смену власти, арест и убийство помазанника. Разрыв — с духом Февраля, с духом «жить как хотим», с духом неосуждения революции.
«Покаяние за себя» — в чём? Не в чужом убийстве. Потомки должны отвергнуть тот дух богоборчества и отвержения монархии, в котором были воспитаны, осудить его — и покаяться в тех проявлениях этого духа, которые дали в них корни. Это не поступки убийц. Это то, что сродняло потомков с преступными действиями их предков: сочувствие революционным настроениям, признание их нормальными, неосуждение Февраля, желание жить «по-западному», не ограничивая себя православной верой. В этом — смысл духовного разрыва: не формальное отречение от чужого греха, а покаяние в том, что унаследовано от предков и продолжено в собственной жизни. Признание, что мой дух, мои ценности, моё отношение к власти и вере — были неправильными, были греховными, были частью того, что привело к катастрофе.
«Покаяние за своих предков» — что это значит в православном вероучении? Это не покаяние вместо них — покаяние невозможно за другого. Это молитвенное предстательство: раскаяние в том, что предки совершили, и мольба к Богу о прощении их. По православному пониманию, тяжесть греха предков ложится на плечи потомков — не как юридическая вина, но как духовное наследие, которое отягощает род. В интересах потомков — вымолить у Бога прощение своих предков, чтобы с них снялась эта тяжесть и облегчился крест, который несут их потомки. Это и есть покаяние «за своих предков» в православном смысле: не «я каюсь в их грехе как в своём», а «я признаю их грех грехом, осуждаю его и молю Бога о помиловании их».
То есть даже расширив формулировку до поколений, святитель Иоанн не обвинил потомков в цареубийстве. Он указал, что потомки воспитаны в сочувствии к духу, который привёл к смене власти и убийству помазанника — и лекарство состоит в духовном разрыве с этим духом, в сознании его преступности и в покаянии за себя (в том же духе богоборчества и отвержения монархии, который унаследован) и за своих предков (в молитвенном предстательстве об их прощении).
Это прямо перекликается с тем, что говорил митрополит Иоанн (Снычёв): покаяние — в богоотвержении, а не в убийстве. Святитель Иоанн Шанхайский говорил о духовном разрыве с духом богоборчества и о покаянии за себя и предков. Это — одна и та же логика: покаяние в своём грехе, а не в чужом преступлении.
Отсутствие концепции христоподражательной жертвы и его последствия. Всё, что сказано выше, имеет один корень: святитель Иоанн Шанхайский не видел в отречении Государя добровольной христоподражательной жертвы. Он поверил в то, что отречение действительно состоялось, и принял его как свержение и принуждение, а также лишение свободы. В этом действии он не увидел добровольной жертвы — естественно, потому что для него отречение было актом насилия над волей Государя, совершённым изменой элиты.
Государь «поставлен в невозможность», «вынудив последнее», «не желая кровопролития». И потому жертва — не искупительная. Святитель пишет прямо: «Самопожертвование Царя, не принесшее России пользы, а наоборот, давшее еще большую возможность безнаказанно совершать преступление, принесло невообразимую скорбь и страдания».
И ещё: «Государь теперь принял мученический венец, но это не оправдание нам, не уменьшение нашей вины, как не оправданы, а еще сильнее обвинены Воскресением Христовым Иуда, Пилат и Каиафа».
Мученический венец не уменьшает вину. Если бы жертва была искупительной — она бы вину уменьшила. Но святитель прямо говорит: не уменьшает. Вина остаётся полной. И именно поэтому цареубийство встаёт у него во главу угла — потому что нет искупления, которое могло бы занять это место. Нет добровольной Голгофы, нет христоподражательной жертвы — есть преступление, требующее покаяния.
При анализе проповеди видно: у святителя Иоанна Гефсимания и Голгофа есть, а Искупления — уплаты долга — нет. Это не случайное упущение. Его духовным отцом был митрополит Антоний (Храповицкий), создатель учения об Искуплении, которое святитель Серафим (Соболев) считал уклонением от православного догмата. Суть его в том, что Искупление совершилось не на Кресте Голгофской жертвой, а душевными страданиями Христа в Гефсиманском саду — через «сострадательную любовь». Именно этот человек постриг святителя Иоанна в монахи, возвёл в сан епископа и передал ему не только понимание событий 1917 года, но и сам богословский метод. Потому жертва Государя у святителя Иоанна лишь взывает к ответной любви, но сама по себе ничего не совершает. Это — следствие богословской схемы, которую он усвоил от своего духовного отца. Это не упрёк святителю, а объяснение истоков его понимания.
Здесь — корень различия между святителем Иоанном Шанхайским и митрополитом Иоанном (Снычёвым) / концепцией братства «За Русь Святую». У митрополита Иоанна и братства — иной угол: добровольная христоподражательная жертва Государя искупила соборный грех богоотвержения. Кровь — за нас, а не на нас. Жертва — спасение, а не бессмысленное страдание. Народ виновен в богоотвержении, сделавшем жертву необходимой, — но не в самом убийстве. У святителя Иоанна — вынужденное отречение, бессмысленная жертва, преступление, оставившее вину нераскаянной. Поэтому он и поставил цареубийство во главу угла — потому что для него не было искупления, которое могло бы занять это место.
Итог. Святитель Иоанн Шанхайский — не автор догмата о соборной вине народа в цареубийстве. Он — пастырь эмиграции, обращавшийся к эмигрантам, винивший элиту, призывавший конкретное поколение к покаянию в конкретных грехах: измене, предательстве, молчании, отвержении монархии. Его проповедь была адресным призывом — пробудить совесть тех, кто был перед ним, кто участвовал в событиях 1917 года и не раскаялся.
Собор 1938 года не принял формулировку святителя — но не потому, что не понял суть греха, а потому, что увидел её правильнее: грех измены обету 1613 года — соборный, он лежит на всём народе как на одном организме, потому что обет был соборным. Невозбранение его исполнения через молчание и попустительство — и есть форма соучастия в его нарушении. Виновны не только те, кто имел непосредственное участие в заговоре, но и те, кто промолчал и не возбранил — потому что обязан был. Обет был соборный, и его охрана — соборная обязанность. Но соборный грех — это грех измены обету, а не грех убийства. Убийство — следствие измены, а не сам соборный грех. Собор, формулируя «измена Помазаннику», удержал правильную иерархию.
Формула «Кровь Его на нас и на чадах наших» появилась только через 24 года — и даже в ней святитель не обвинил потомков в убийстве. Он указал, что новые поколения воспитаны в сочувствии к духу богоборчества и отвержения монархии — и лекарство состоит в духовном разрыве с этим духом, в сознании его преступности, в покаянии за себя (в унаследованном духе богоборчества) и за своих предков (в молитвенном предстательстве об их прощении).
Тяжесть греха предков ложится на плечи потомков — и в интересах потомков вымолить у Бога прощение, чтобы с них снялась эта тяжесть и облегчился крест.
Его слова вырываются из контекста и вставляются в чужую конструкцию: адресный призыв к эмигрантам превращается в соборное обвинение всего народа в убийстве, вина элиты в отвержении монархии — в вину всех в самом акте цареубийства, последствия воспитания в богоборческом духе — в наследственную вину в пролитии крови. Но при внимательном чтении первоисточников картина иная: святитель звал своих — звал к покаянию в своём — и указал путь: духовный разрыв с духом богоборчества, сознание его преступности, покаяние за себя и за своих предков.
И в этом он удивительно созвучен тому, что говорил митрополит Иоанн (Снычёв) и что развивает концепция братства «За Русь Святую»: покаяние — в богоотвержении, а не в убийстве.
В чём опасность этой парадигмы. Теперь, когда мы разобрались, кому и что говорил святитель Иоанн, становится ясно, почему так важно это уточнение. Парадигма, навязывающая покаяние в попущении цареубийству, губительна для русского народа. И опасность её — не умозрительная, а реальная.
Первое: она подводит народ под проклятие амаликитянина. В проповеди святителя Иоанна приводится эпизод: амаликитянин приписал себе убийство царя Саула, которого не совершал, и был казнён Давидом со словами: «Кровь твоя на голове твоей, ибо твои уста свидетельствовали на тебя» (2 Цар. 1:16). Человек, который сегодня произносит «кровь Царя на мне, я виновен в его убийстве», в точности повторяет поступок амаликитянина. Он добровольно навлекает на себя проклятие.
Второе: она делает народ «козлом отпущения» для богоборцев. В Ветхом Завете был обряд: грехи народа символически возлагались на козла, и его изгоняли в пустыню — грех снимался с народа. В случае с цареубийством произошло обратное. Истинные творцы злодеяния — богоборцы, совершившие ритуальное убийство Помазанника, — сделали всё, чтобы их грех не остался на них. Они внедрили в церковное сознание идею: «Это вы, русский народ, во всём виноваты». И народ, приняв эту ложь, послушно взвалил на себя чужое преступление. Он стал тем самым «козлом отпущения», который понёс на себе грех богоборцев — но не в пустыню, а в бесконечное самобичевание. Истинные убийцы остались в тени, их ритуальное злодеяние снято с повестки.
Третье: она прямо противоречит православному учению о личной ответственности за грех. Священное Писание говорит: «Сын не понесёт вины отца… душа согрешающая, она умрёт» (Иез. 18:20). Грех — это всегда личный акт, личное волеизъявление. Человек не может быть повинен в грехе другого человека. Он может нести последствия этого греха, может страдать от него, может молиться о прощении согрешившего — но не может быть виновен в том, чего не совершал. Цареубийство — конкретное действие конкретных людей. Исполнители, организаторы, те, кто сознательно одобрял или содействовал — вот на ком лежит вина. Возлагать эту вину на весь народ — значит игнорировать основополагающий принцип православного учения о грехе. Это не богословская тонкость, а прямое искажение вероучения. И если покаяние строится на этом искажении, оно не может быть подлинным. Оно не исцеляет, а закрепощает. Не освобождает, а подводит под ложную вину, которая не может быть снята, потому что исповедуется то, чего не совершал.
Четвёртое: она подводит народ под 11-й анафематизм. Анафема произносится против тех, кто дерзнул на бунт и измену. Если народ исповедует себя виновным в цареубийстве, он тем самым признаёт себя участником бунта и измены. А значит — подпадает под эту анафему. Но если весь народ под анафемой — нет ни прощения, ни покаяния, ни выхода. Это духовный тупик.
Пятое: она подменяет адресата покаяния. Покаяние в Православии всегда обращено к Богу. Направлять его на «грехи против Царской власти» — значит фактически каяться перед Царём. Но Государь всех простил. Как передавала из тобольского заточения весной 1918 года его старшая дочь, великая княжна Ольга Николаевна: «Отец просит передать всем тем, кто ему остался предан… чтобы они не мстили за него, так как он всех простил и за всех молится… но что не зло победит зло, а только любовь». Вымаливать прощение у того, кто уже простил, — значит не слышать его слов. И более того — Государь указал путь: не месть и не самобичевание, а любовь. А каяться в грехе, которого народ не совершал, — это ложное самообвинение, которое не освобождает, а закрепощает.
Шестое: она обесценивает христоподражательную жертву Государя. Если народ виновен в убийстве, то жертва Государя не была искупительной — она лишь обличает грех, но не уплачивает его. А без этого понятия народ лишается самой возможности восстановить мир с Богом. Восстановление мира возможно не только через осознание жертвы, но и через принятие её и вхождение в неё. А парадигма, отрицающая искупительный характер жертвы, этот путь перекрывает.
Седьмое: она запирает человека в бесплодном покаянии. Покаяние по образцу Ниневии требует конкретных дел — прекращения зла и начала добра. Покаяние в попущении цареубийству не имеет плода, потому что его невозможно исполнить. Мы не можем «научиться не попускать» убийство несуществующего царя. Оно не ведёт к изменению жизни, не имеет вектора, не открывает пути в будущее. Это духовный самообман, как бы благочестиво он ни выглядел.
Восьмое: она разделяет народ. Мы видим это сегодня воочию. Патриоты-монархисты разделены на течения, которые не могут найти общий язык. Споры в чатах, взаимные обвинения, уход из Церкви. Оно не объединяет народ, а дробит его. А Господь ждёт от нас единства в истине — не компромиссного, не «безразличного соглашательства», а единства в подлинном понимании своего греха и своего пути.
Девятое: она стирает ритуальный характер убийства. Прославление в чине страстотерпца и официальное снятие вопроса о ритуале с повестки комиссии по канонизации стали звеньями одной цепи. Ритуал стирается из богословия.
Признание «екатеринбургских останков» довершает эту линию: ритуал окончательно стирается уже не только из богословия, но и из криминалистики. Официальная версия — спонтанное, хаотичное убийство с попыткой скрыть следы — закрепляется материально. Улики преступления, если это было ритуальное действо, уничтожаются.
(Печально, что автор в принятой им методологии исследования не рассматривает вопрос о ритуальности цареубийства, что также кочует из публикации в публикацию. Между тем до революции проводилось масштабное расследование ритуального убийства ученика Софиевского духовного училища в Киеве Андрея Ющинского с привлечением массы экспертов с разных сторон. Это всё задокументировано, материалы следствия изданы, в том числе в недавнее время. Кстати, убийство Андрея Ющинского было признано судом присяжных ритуальным, присяжные только решили, что следствие не доказало полностью вину в убийстве Менделя Бейлиса, которого отпустили в итоге в зале суда.
В ходе следствия по делу Бейлиса были выявлены признаки ритуальности: мучительное убийство через потерю крови жертвой и подбрасывание затем мёртвого тела в публичное место на всеобщее обозрение. Ничего подобного в случае цареубийства не было.
Далее. Известны имена цареубийц (по крайней мере, большинства: Никулин, Ермаков, Медведев-Кудрин, Медведев, Ваганов и др.) – это в основном русские (вероятно, выходцы из старообрядческих семей). Да, руководил убиением еврей Юровский, но он был не иудеем, а выкрестом. Из имевших отношение к цареубийству был всего один иудей Голощёкин, но он непосредственного участия в убийстве не принимал. Все версии об участии каких-то раввинов не имеют никакого документального подтверждения и являются фантазиями авторов.
Сторонники ритуальности возражают, что всё равно убийство было ритуальным, но использовался какой-то неизвестный ритуал, который предполагает убийство руками христиан и сжигание тел. Однако что это за ритуал, сказать никто не может. Поэтому вопрос о ритуальности цареубийства нужно считать, по меньшей мере, спорным. О символичности цареубийства говорить можно (в Ипатьевском монастыре началась Династия Романовых, в подвале Ипатьевского дома закончилась), но это не ритуальность. – А.С.)
Десятое: она не даёт народу восстановить Завет. Подлинное покаяние в нарушении обета требует верности. Покаяние в отвержении Божественной власти требует её восстановления. Это не эмоция, а разворот воли и жизни. Парадигма же «вины в попущении цареубийству» уводит народ от этого разворота, заставляя его бесконечно кружить вокруг того, чего он не совершал, вместо того чтобы восстанавливать то, что действительно утрачено.
Все эти опасности — не умозрительные. Они действуют. Они дробят народ, лишают его надежды, подводят под проклятие, обесценивают жертву Государя и перекрывают путь к восстановлению Завета. Именно поэтому так важно разобраться, что на самом деле говорил святитель Иоанн — и что он имел в виду. Не для того, чтобы «опровергнуть святого», а для того, чтобы выйти из тупика, в который заводит эта парадигма. И обрести истинное понимание покаяния — в богоотвержении, а не в чужом преступлении. В восстановлении Завета, а не в бесконечном самобичевании.
КРОВЬ ЕГО — ЗА НАС, А НЕ НА НАС.
Юрий Владимирович Бычков, основатель Братства «За Русь Святую», Казань
Источник: ruskline.ru
