Ко дню памяти Владимира Ильина
Владимир Алексеевич Воропаев Русская цивилизация 
Фото: из личного архива автора
Владимир Николаевич Ильин, автор Русской эмиграции, был не просто разносторонним ученым – философом, лингвистом, богословом, историком, – но и одним из ярких представителей русской интеллигентской культуры «Серебряного века». Блестящий стилист, человек острого ума и богатого воображения, писатель, мыслящий самостоятельно и часто парадоксально, он, как и многие другие декаденты, занимался богоискательством, – что не могло не отразиться на всех его писаниях.
Среди многочисленных его эссе (он всегда писал без помощи источников и по памяти) есть этюд «Достоевский и Гоголь» (Вестник Русского студенческого христианского движения. Париж, 1931. № 3). Ильин начинает как бы с поисков определения, что такое Россия: «загадка», «сфинкс»; Россия – «все, что угодно, но только не ничтожество»; «не только космос, но и хаос» (Ильин В.Н. Эссе о русской культуре. СПб., 1997. С. 60). Содержание складывается несколько прихотливо. «Свет России отразился на Пушкине, – пишет Ильин, – ее тьма сосредоточилась в Гоголе». Достоевский – «воспринял страшное наследие Гоголя», но «переплавил и свет Пушкина и тьму Гоголя в добела раскаленном, страстном огне своих трагических откровений» (с. 62). Гоголь, по Ильину не преодолел страдания. Достоевский – преодолел. «Страдания – обратная сторона греха… Мировая драма грехопадения, греха, порчи, связанности, одержимости грехом – вот главная тема Гоголя и Достоевского. Зло, понимаемое как грех, – есть христианская философия греха. Поэтому можно сказать, что Гоголь и Достоевский – мученики и оброчники христианской мудрости» (с. 62 – 63).
И далее: «Достоевский, несомненно, одной, очень важной стороной своего существа вышел из Гоголя. И основная тема у них одна: падший и страждущий человек, ставший спиной к Богу или к раю. Только у Гоголя – ужас утраченной свободы, ужас магической завороженности грехом и разложением, что видно в "Вечерах", в "Миргороде", в "Мертвых душах". У Гоголя все статично, все застыло и окаменело… У Достоевского наблюдается другой подход к теме греха… Достоевский преодолевает искушение распада и пессимизма через философию трагедии свободы и трагическую философию свободы» (с. 63). Затем Ильин размышляет о «катастрофичности» (у каждого по-своему) жизни Гоголя и Достоевского. «Кресты» их безмерно тяжки. «Однако Гоголь пал сломленный и раздавленный. Достоевский победил» (с. 64). Оба тяготели к церковной религиозности. Но Гоголь при жизни как бы «горел в черном, ледяном пламени геенны», «сам себя хоронил». Помогал ему в этом – отец Матфей. «Нет "Вия" страшнее духовника Гоголя, о. Матвея Ржевского, с его характерным презрением к богословию, философии и искусству» (с. 65, 66). В заключение рассуждений о Гоголе Ильин пишет: «Был, конечно, и свет, как в жизни, так и в творчестве Гоголя – об этом свидетельствуют многие места "Размышлений о Божественной литургии", "Переписки", "Арабесок" и др. Но этот свет далеко не играл по силе и значительности роли антитезиса тьмы» (с. 66–67).
Свою статью «День гнева (К юбилею Гоголя)» (Вестник Русского студенческого христианского движения. Париж. 1952. № 1) В. Ильин начинает с краткого обзора доступной ему литературы о Гоголе. «Несмотря на то, что Гоголь великий мыслитель, а художественному гению его буквально нет предела, – пишет он, – до сих пор нет хорошей книги… которая, если не исчерпала… то хотя бы удовлетворительно поставила основные гоголевские вопросы» (с. 14). Н.Бердяев в книге «Русская идея» ограничился лишь констатацией «загадочности» Гоголя. «Духовный путь Гоголя» К. Мочульского не охватывает всех тем, поставленных жизнью и творчеством писателя. Только две небольшие книжки – «Гоголь и чорт» Д. Мережковского и «Гоголь и Гойя» профессора С. Шамбинаго – касаются сути дела, но и они неоправданно сузили тему. Хорошие разделы посвящены Гоголю в книгах Г. Флоровского и В. Зеньковского, но они несоответственно значению писателя малы по размерам. Статьи В. Розанова о Гоголе, блестящие по стилю и оригинальные по мыслям, «в высшей степени субъективны и импрессионистичны» (с. 14–15). Парадоксальна, но интересна мысль Ильина о том, что в Гоголе соединились все старые и все новые (писатель как бы предугадал их) типы литературно-художественного мышления: романтизм и символизм, а более всего «странная комбинация импрессионизма с сюрреализмом и экзистенциализмом» (с. 15).
Гоголь – пророк, напоминающий о «грядущем со славою судити живым и мертвым» (цитата из православного Символа веры). Ильин согласен с В. Брюсовым, что Гоголь «испепеленный». Страшное пророчество «сожгло Гоголя вконец». Далее критик говорит о «чуткости» Гоголя к «эротике», «чарам «вечно-женственного» (соединенного с «жуткими» образами вроде панночки-ведьмы в «Вии»: «Что это одна из эманаций "Вавилонской блудницы"… сомневаться не приходится»). «Мощь заклятий» панночки ужасна, и, несмотря на фантастичность образа, он написан с «совершенством», с «изумительной инструментовкой» речей. «В отблесках адского пламени, ложащегося на эротику также в "Вечере накануне Ивана Купала" и в других местах творений Гоголя, – пишет Ильин, – становятся понятными загадочные слова древнего киника Антисфена: "Лучше мне сойти с ума, чем испытать наслаждение"» (с. 15, 16).
В самых крупных своих произведениях Гоголь, по Ильину, выражает «большие идеи» в «сниженном виде». Тема воздаяния в «Страшной мести» (в отличие от «Ревизора») – «на высоте». Попутно замечается, что эта повесть – «настоящее богословское произведение», аналогичное «Портрету» и объединяющееся вместе с «Вием» в «некую трилогию сатаны и ада»; «Выясняется также, что не Бог создал ад, но что ад есть сложная комбинация того, что можно назвать логикой греха» (с. 16). В «Портрете» указан «выход из ада»: «благословенный уход из мира» (с. 16, 17). Гоголь показывает, что «единственный путь к созданию подлинной красоты – это прославление Бога и Его святыни». Сожжение второго тома «Мертвых душ» Ильин считает равным подвигу Авраама, поднявшего по призыву Бога нож на своего сына. Костер, в котором сгорел второй том, «сжег жизнь» Гоголя. «Из пепла этого костра возникла такая простая и так трудно добываемая идея: на первом месте должны стоять заботы о спасении души для вечного блаженства» (с. 17). Вслед за Л. Толстым Ильин сравнивает Гоголя с Паскалем, отрекшимся ради спасения души от своего научного, математического дара.
Глава третья книги В. Ильина «Арфа Давида. Религиозно-философские мотивы русской литературы». Т. 1. Проза. (Сан-Франциско, 1980) посвящена Гоголю. Автор спорит с «прогрессистами», которых в Гоголе интересовал только «реализм». Вспомнив книгу Шамбинаго «Гоголь и Гойя», Ильин много рассуждает о сходстве творчества писателя и художника. У обоих – «маски-хари», уродство, одна из самых страшных харь – Плюшкин в «Мертвых душах»: «образ богомерзкой, бесовской старости» (с. 74). Далее критик говорит о «недостатках» письма Гоголя (оговариваясь, что они «составили бы достоинство любого другого писателя поменьше»), например, – обилие «риторических периодов», преувеличений, гипербол (с. 76, 77). По мысли Ильина, «творчество Гоголя, как и все дальнейшее творчество русских прозаиков и романистов, имеет два аспекта». Первый – «это собственно художественная проза как таковая, явленные ею образы и картины», другой аспект – «миросозерцательный, метафизический, философский» (с. 78). Среди философских» вещей Гоголя – повесть «Портрет», в которой, как пишет Ильин, «сосредоточена вся философия искусства» писателя (с. 79). У Гоголя был «ужас» перед «собственным творческим гением, испустившим из себя столько темного и мрачного, уродливого и невыносимо гнетущего» (с. 82). «Вий», «Страшная месть» и «Портрет» – «тот страшный треножник, на котором Гоголь утвердил свой, созданный им, но внушенный свыше посланным им даром, образ ада» (с. 91).
Следующей раздел в «Арфе Давида» – статья «"Мертвые души" Гоголя и проблема греха» (ранее печаталась в журнале «Возрождение». Париж, 1962. № 132). По Ильину, основная тема Гоголя – демонология и амартология (учение о грехе). Он говорит о «глубочайшем символизме» «Мертвых душ» – произведении, стоящем в русской литературе «совершенно особняком». Это действительно «поэма, а не «роман», так как здесь нет любовных коллизий. Если не считать влюбленности одной «дамы» в «толстый бумажник Чичикова, искупавший его толстую наружность, решительно не нравившуюся дамам» (с. 94, 95). Чичиков есть «общая формула "цивилизованного человека"» (с. 96). «Мертвые души», считает Ильин, – «гениальная неудача», не имеющая финала. В них есть несколько эпизодов – «вполне удачных, закругленных, законченных» (с. 97). К разговору о «грехе» – автор приводит историю ухаживания Чичикова за дочерью старого повытчика, и когда, получив через него место, герой перестал быть женихом, то повытчик «произносил себе под нос» при встрече с ним: «Надул, надул чертов сын!» – «Здесь это слово совсем звучит и не тщетно и вовсе не бранно. Здесь Гоголь констатирует факт. Чичиков действительно и в буквальном смысле этого слова есть чертов сын» (с. 103).
Владимир Алексеевич Воропаев, доктор филологических наук, профессор МГУ им. М.В.Ломоносова, член Союза писателей России
Источник: ruskline.ru
